Когда серебряный туман рассеялся, первым, что увидела Эммелина, было лицо Кассиана. Совсем близко — на расстоянии секретов, произнесенных шепотом. В его глазах застыла тревога, которой он изо всех сил не позволял вырваться наружу. Только не здесь, не перед всем Двором чудес, что замер в напряженном ожидании.
Кассиан считал ее мечом, и теперь она должна обнажить клинок. Слабо улыбнувшись, Эммелина кивнула и посмотрела на ряды притихших вампиров. Раз они не рыщут по улицам Парижа, как жандармы ночи, жаждут действовать наверняка. И у каждого из них был свой повод для революции, своя трагедия, что привела их сюда. В мысли Эммелины закрадывались имена тех, чью память стоило омыть кровью инквизиции.
«Михаэль».
Эммелина крепче сжала в кулаке нашивку.
«Лина и Эммануил».
Maman et papa.
«Несчастные дети проклятья».
Каждый обращенный в этом зале, брошенный на произвол судьбы собственным создателем.
А еще… она сама и…
«Оскар. Нет, Матьё Моне». Теперь это его имя.
Вернув украденные воспоминания об истинном обращении, Эммелина больше не могла убаюкивать свою ненависть к инквизиции. Она вскинула руку с окровавленной нашивкой инквизиции над головой. Темные капли сорвались с ткани и неровной линией заструились по ее бледному предплечью.
— Liberté! Sang! Justice! — хрипло провозгласила она. Видение вытянуло из нее почти все силы, но она держалась на этой маленькой сцене.
И толпа отозвалась единым ревом:
— Liberté! Sang! Justice!
— Веди нас, Малёр, — произнес Кассиан, и этот приказ пришелся Эммелине по душе — он откровенно сочился восхищением. Хватит быть жертвами. В этот раз они ударят первыми.

Шепот сочился восхищением, и Эммелина почувствовала тепло самолюбия.   Наблюдая за тем, как караул движется на фоне здания ожившими гаргульями,
Штурм здания не был похож на атаку, он напоминал ураган ярости. Вампиры, ведомые Кассианом, растерзали весь караул и ворвались внутрь, не дав врагам ни единого шанса на ответ.
И когда Эммелина присоединилась к ним, бойня была в самом расцвете своего ужаса. Воцарившийся полумрак содрогался от криков. Воздух пропитался липким, удушливым страхом и дымом от погасших свечей. Эммелина ожидала увидеть монстров из видения, таких же отвратительных бойцов, что расстреляли Михаэля перед самым рассветом.
Но перед ней предстала совершенно другая реальность.
Она видела не чудовищ, а людей: молодого парня, что пытался зарядить ружье дрожащими руками (как же черты его были похожи на Михаэля!); раненого священника, читающего молитву; женщину в дальнем конце зала, закрывавшую собой детей от мстителей тьмы.
«Это... не те, кто заслуживает...»
Эммелина с ужасом смотрела на то, во что превратилась их месть. Воздух дрожал от рычания — каждый вампир в этой церкви сейчас полностью отдался во власть внутреннего Зверя. Они потакали своим монстрам, с упоением вырезая тех, кто не мог им ответить, и наслаждаясь абсолютным превосходством.
Эммелина увидела Кассиана, и ее передернуло. Он полностью отдался своему внутреннему монстру, празднуя начало революции в реках человеческой крови. Он рвал на части и истреблял, растягивая агонию жертв.
В этом не было инстинкта хищника, которому просто нужна кровь; это была чистая, необузданная жестокость монстра, дорвавшегося до безнаказанности.
И, расправившись с хилым мужчиной, прятавшимся среди длинных рядов стульев, Кассиан впился взглядом в девочку у колонны. Чуть младше Эммелины — на вид той было шестнадцать или семнадцать лет, — в  форме какого-то лицея, изрядно помятой. Хлопая большими глазами, в которых разгоралось не пламя ненависти, а чистый, животный ужас, хрупкая смертная сжалась и прижала к груди крест, изо всех сил надеясь, что сможет отпугнуть явившееся зло.
Эммелина не думала, лишь поддалась своей темной сущности, которая в тот момент возглавила сознание и подавила чудовищные инстинкты.
— Она моя! — прокричала Эммелина, отталкивая от девчонки Кассиана. В ее голосе не звучало просьбы. Это был приказ оставить добычу ей.
Кассиан, удивленный и опьяненный кровью, на мгновение замер, но этого времени хватило, чтобы Эммелина взяла за руку обезумевшую от страха девочку и потащила за собой к боковому выходу, стараясь выбраться из царившего хаоса. Пусть все видят, как она небрежно забирает себе трофей — юную душу, отражение самой себя посреди кровавой расправы в студии «Черные лебеди».

«Что ты делаешь…» У Эммелины не было четкого объяснения своих действий. Она лишь надеялась, что для других сородичей это выглядело как спектакль о возмездии Малёр. И спектакль этот провалился, хотя зрители остались довольны, наполнив зал криками.
Только там вовсе не кричали «браво», а молили о спасении.
Эти мольбы резали слух, вытаскивая наружу правду, которую вампиры предпочитали не замечать. Эммелина была одной из них телом, но ее дар достался ей еще при жизни. Будучи ревенантом, она получила силу, пока по ее венам текла горячая кровь. Эта магия не была создана для того, чтобы прислуживать кровопийцам. Она должна была спасать, а не множить горе. Особенно когда именно Эммелина открыла монстрам двери.
Удивительно, что девчонка крепче хваталась за руку Эммелины и не кричала о помощи, лишь тихо всхлипывала и шла за своей спасительницей. «Что ты делаешь, что ты…»
Эммелина не имела понятия, где безопаснее всего спрятать девочку до рассвета. Ни один из вариантов, что приходил на ум, не подходил. Им нужно убежище, место, где не станут искать ни юное дарование инквизиции, ни Малёр. За очередным поворотом темных улиц Эммелина увидела каменную стену парка.
Нет, не парка. Кладбища посреди Парижа.
Эммелина помогла девочке перелезть через ограждение, а потом перебралась сама. Пройдя через ряды могил, вглубь старого кладбища, они выбрали самый неприметный из вереницы серых, каменных склепов.
— Мы останемся здесь, — решила Эммелина, несмотря на кружева паутины под потолком и пыль, поднимающуюся от каждого шага. Через узкие окна и прорези решетки на двери в склеп проливался лунный свет, рассеивая пугающий полумрак. Кто бы ни лежал в этом склепе, он не будет против соседства на одну ночь.
— Не бойся, прошу тебя. Скоро наступит рассвет, нужно подождать всего несколько часов. Меня зовут… — Эммелина оборвала сама себя, не зная, как следует представиться. — Можешь называть меня Ленор.
— Лиз-забет-т, — несмелым голосом произнесла напуганная девочка и задрожала еще сильнее, и синие ленты на ее темных косах колыхнулись.
Лиззи осторожно прошла внутрь. Первый шок прошел, уступив место истерике. Ноги ее подкосились, и Эммелина едва успела подхватить падающую смертную. Гримаса отчаяния исказила юное лицо. Слезы катились по щекам, и все тело содрогалось от громких рыданий. Несвязное бормотание повторялось снова и снова. Девочка была в ужасе от произошедшего.
И тогда Эммелина окончательно поняла, что натворила. Ее спасение граничило с похищением. Опустив Лиззи на каменную скамью, Эммелина села рядом и заверила, что не причинит ей вреда. Но окровавленное платье, бледность кожи и алые слезы, собравшиеся в уголках глаз, говорили сами за себя.
— Я буду снаружи, — сообщила Эммелина, избегая внимательного взгляда своей подопечной
Не дожидаясь ответа, Эммелина вышла из временного убежища. Ночной воздух был пропитан неисправимым сожалением и сыростью от прошедшего накануне дождя. Сухие листья прибились к подножию склепа, словно увядшее украшение в городе мертвых. Эммелина села на ступень и, подняв один из листков, покрутила в пальцах.
От кого она собралась охранять маленькую Лиззи? От своих сородичей по проклятой крови? Или от самой себя?
И почему именно ее? Что ж, на этот вопрос есть болезненное объяснение — потому что девочка напомнила Эммелине ее саму, в тот вечер, когда инквизиторы жестоко расправились с мамой и папой только из-за их дружбы с вампиром. Она, невинное дитя, — отражение прошлой, потерянной жизни, вернувшиеся воспоминания о которой отравляли горьким сожалением.
— Ты… Ты одна из них? — Тихий голос Лиззи пробился сквозь железную дверь склепа. Эммелина чуть повернула голову, заметив, как девочка боязливо смотрит на нее сквозь кованую узорчатую решетку в середине двери. — Ты из тех, о ком отец…
Эммелина опустила глаза и качнула головой в подтверждение произнесенных догадок.
Часы в ожидании утра были наполнены жалобным плачем девочки, которая вздрагивала от каждого шороха во мраке своей спасительной клетки. Когда небо над кладбищем окрасилось в предрассветные цвета, Эммелина все еще оставалась на своем посту. Тело постепенно наливалось свинцом вампирского проклятья, силы покидали его до очередного заката.
Ощущая, что больше ждать нельзя, Эммелина поднялась и вошла в склеп. Ее появление заставило Лиззи сжаться в комочек.
— Почему ты меня не убьешь?
Эммелина опустилась в противоположный угол склепа, подальше от окон и узоров на двери, в которые скоро проникнет солнце. Ее охватило чувство стыда, заставило провести пальцами по волосам и отвернуться.
— Потому что не хочу этого делать, — просто ответила Эммелина. — Не хочу лишать жизни невинных. Никогда не хотела.
Полоса света медленно закралась в маленькую темницу, разъедая мрак.
— Иди, — велела Эммелина, — найди своих, людей, которые могут помочь. Может… я надеюсь, что… что в церкви остались выжившие.
Заметив, что Эммелина прикрыла глаза и потеряла весь запас своих сил, Лиззи бросилась к двери. Послышался громкий стук железа, быстрый бег напуганной девочки, пережившей ужас самой темной из своих ночей.
«Я спасла ту, которую сама же приговорила на смерть».
Мысль пропиталась горькими ошибками, которые пыталось исправить все человеческое, что еще осталось в чудовищной душе. Эммелина бы поступила так же, даже если была уверена, что девочка уничтожит свою мнимую спасительницу с наступлением рассвета.
А может быть, именно так и случилось, когда темнота проникла в сознание. Каково ощущать окончательную смерть?

Эммелину поглотил мрак. Липкий, холодный, пронизывающий до костей мертвое тело. Но это было лишь мгновение иллюзии. Рассудок, пробудившись от глубокого сна, осознал: ее окутывает плотная ткань. И даже если бы она смогла открыть глаза, мир вокруг остался бы погруженным в ту же непроглядную тьму.
Определенно, Эммелина все еще была нежива, и вздох облегчения вырвался из ее груди. Она стянула ткань и поняла, что находится в том же склепе, в котором прятала смертную Лиззи от своих собратьев.
И Лиззи, невредимая, нетронутая клыками зла, сидела напротив, на достаточном расстоянии, чтобы выставить перед собой острый, заточенный кол. Опухшие, красные от слез большие глаза, бледное лицо и въевшийся под кожу страх — результат ночного кошмара, воплотившегося в реальность. При ней же были две растрепанные светлые косички и форма с грязными полосами пыли, что скопилась в склепе. Лиззи не переоделась, не привела себя в порядок. Лиззи не должна быть здесь.
— Если ты захочешь напасть на меня, то я воткну кол в твое сердце. — В тонком голосе проскользнула тень неуверенности.
Взгляд Эммелины упал на то, чем ее укутали. Это была грубая ткань, которая при ближайшем рассмотрении оказалась ничем иным, как распоротым мешком для сбора опавших листьев.
— Твоих рук дело? — Эммелина сжала пальцами край мешка.
Лиззи кивнула.
— Почему ты не уничтожила меня? — В вопросе Эммелины звучало непонимание. — Почему не воспользовалась шансом? Разве инквизиция не учит вас бороться со злом во плоти?
— Отец всю жизнь боялся за меня, заставлял тренироваться, расставлять ловушки, учиться убивать твоих… таких как ты. Я ненавидела это. — Голос Лиззи задрожал. — Я хотела играть на скрипке, гулять с друзьями, а не учить, как воткнуть кол в сердце нечестивых.
Эммелина не перебивала, и когда Лиззи затихла, мягко произнесла:
— Он любил тебя и хотел защитить во что бы то ни стало.
— Да! — воскликнула Лиззи. — Да! И это самое ужасное! А я сейчас сижу здесь и думаю, что он был не прав. Не во всем прав… Может быть, не все из вас — монстры.
— И не все из вас — безумные фанатики, — эхом отозвалась Эммелина.
Она осознала, что путь ее мести зашел в тупик в древних стенах забытого всеми склепа. Ей стоило как можно скорее осознать новый смысл, который бы откликался ее принципам без колебания между прошлым и будущим.
Эммелина вышла из укрытия и тихо двинулась навстречу этому стремлению — призраком среди могил, что жаждет отыскать упокоение.
«Малёр… Я принесла горе своим даром, но не тем, кто этого заслуживал. Я стала орудием, как и они, погибшие в церкви. Кассиан мстил, убивая так просто, без разбора… А я спасла ту, кого должна была ненавидеть. Кто я теперь? Предательница или защитница?»